Никитин С.А.

Цитата — совершенно необходимая часть писательства. Определенная ответственность. Так уж получилось, что мы родились не в Древней Греции, не во времена Гомера, поэтому вынуждены будем пересказывать кого-то. Когда мы цитируем, мы признаем свою задолженность. В этом смысле, цитата — необходимость, необходимость признания собственной задолженности.

 

Понятное дело, цитата цитате рознь. Мне довелось в студенческие годы сталкиваться с текстами, которые писались преимущественно в ГДР. Там буквально целые философские произведения составлялись из цитат, которые давались без комментария или с общим поверхностным комментарием в стиле «Маркс сказал все правильно, а вот эти люди неправильно, и вот то, что они сказали».

Цитата всегда должна быть обыграна. Есть ситуации, когда цитата просто поражает. И непонятно почему. А повторить хочется.

В цитате кроются и приоритеты, и авторитеты того автора, которого я цитирую.

А ведь еще вопрос, повторение ли цитата? Я могу ее разорвать, я могу ее вырвать из контекста, я могу внутри цитаты выбросить половину слов — это все допустимо правилами цитирования. Поэтому цитата предполагает известную работу.

Любимая цитата? Нет, я не могу сейчас вот так сказать (назвать). Ведь это тоже случайно. Любимые цитаты, они всегда бывают случайными. То есть шел разговор о чем-то, в этой связи всплыл в памяти любимый анекдот. Так же всплывают и цитаты.

Проблемы — это реальные затруднения, которые не имеют решения. Проблема, с одной стороны, должна быть реальна, с другой стороны, решения у нее не должно быть, в отличие от задачи, которая всегда имеет решение. Проблемами занимается в первую очередь философия, и лишь косвенно, во вторую очередь, науки, потому что науки предпочитают решать задачи, вырабатывать алгоритм решения задач. По крайней мере, науки естественные, науки математизированные. У гуманитарных наук проблемы всплывают. С проблемой всегда очень сложно, потому что если ее поставить, то потом расхочется жить дальше, потому что мы увидим, что женщины никогда не поймут мужчин, а мужчины женщин, увидим, что природа и культура несовместимы, вместе с тем без природы никакой культуры быть не может и тому подобное. То есть мы увидим, что живем в мире, в котором слишком много противоречий, решений которых мы сейчас не знаем, противоречий, которые, может быть, не будут решены никогда. Современные и древние мифологии учат нас эти проблемы обходить. Мы это так или иначе делаем. Но время от времени, в особенности на поле философии, мы вынуждены к этим проблемам обращаться и вспоминать, что в мире есть противоречия, которые не решаются, в мире есть несчастливые обстоятельства, которые мы не можем изменить в свою пользу. Это, может быть, относится к самим основаниям мира.

Детство. Здесь тянет на метафизические рассуждения, скажем так. Вдохновленные Арьесом, вдохновленные другими авторами... Конечно, мы живем в культуре, существующей уже сравнительно давно — с XVIII века, в культуре, где детство играет какую-то особую, специфическую и несколько метафизическую роль. Из него всё, в нем всё. Детство — идеальное состояние, детство — состояние всех открытых возможностей.

Первоначально игнорировалось то обстоятельство, что сами дети совершенно не ощущают свое детство как состояние исключительно счастливое. Скорее уж, взрослые с позиций своей взрослости, с позиции своих упущенных возможностей, оглядываются назад и рассматривают в особенности тот период детства, который не связан еще ни с каким образованием, обучением и так далее, как период исключительно счастливый. Хотят, по крайней мере, в норме, видеть, что их собственные дети счастливы. На рубеже XX века Фрейд возобновил разговор о детстве. Уже и до этого романтики о детстве говорили как о мире открытых возможностей. Фрейд фактически повторил это, однако сказав, что вместе с тем, эти возможности вовсе не связаны заведомо с чем-то хорошим, правильным, солнечным, радостным, счастливым. Но связаны, допустим, с достаточно тяжелыми стремлениями, переживаниями и, прежде всего, с представлениями о первичной катастрофе, тем, что у тебя ничего не получится, потому что не получилось в самом начале — в эти самые первые 5-6 лет, которые еще не связаны ни с каким образованием, воспитанием, вхождением в большой социальный мир. Поэтому, думаю, что сейчас с детством, особенно с ранним детством, детством до школы, связаны совершенно разные системы представлений, которые периодически сталкиваются так, что искры летят и там появляется какая-то повышенная забота типа «Защитим детей от педофилов», или появляются какие-то еще истории, связанные с обязательным вмешательством государства в семейные дела, в семейное воспитание на этом этапе ну и тому подобное.

Ценности, прежде всего, сложно определенное слово, то есть слово, которое на самом деле называет свойство, судя по форме, но часто указывает на предмет. В целом ряде теорий, которые сами себе представляются теориями ценности, постоянно говорится, что ценность — это такой предмет, обладающий какими-то свойствами. Если мы заглянем в какую-нибудь экономическую теорию, то в качестве ценности скорее понимается какое-то свойство, которое образует цену. Но если мы заглянем в учебник по эстетике, или в какой-нибудь иной теории ценности в рамках философской антропологии или еще каких-то дисциплин, то увидим, что ценность считается ценной вещью. И что касается дел житейских, то на самом деле многие люди вообще-то убеждены, что если они производят материальные ценности, то это оправдывает их существование. Людей, которые привыкли ценить материальные ценности, говорить о них, если ценность материальная, если она значится в какой-то описи, ведомости, — таких людей много в нашем мире. Термин «ценность» — странный, перемещающийся, «кочевой», не слишком четко определенный. Возникает отсюда, с одной стороны, стремление возвышать эти ценности и преимущественно возвышать так называемые духовные ценности, а с другой стороны, возникает и скепсис по поводу ценностей как таковых. Иными словами, а существуют ли ценности? А есть ли ценности? Не лучше ли это заметить каким-нибудь другим словом? На самом деле с ценностями, мне кажется, существует необходимость отчасти иронического подхода, который классический утилитаризм блестяще демонстрировал во времена Бентама или Милля. В конечном итоге, мы можем быть уверенными, полагали они, только в тех ценностях, полезность которых очевидна. Что касается более высоких духовных ценностей, то они, конечно, есть, их надо уважать, но при этом к ним относиться с ухмылкой, улыбкой, поскольку, так скажем, высокие ценности патриотизма и прочие им подобные — достаточно условны.

Слово «ценности» мне кажется как минимум подозрительным. Что Вы называли: свойство или предмет? Если судить по грамматической форме, то это скорее наименование какого-то свойства. Если заглянуть в учебник теории ценности, то мы увидим, что там сразу же будет сказано, что это такой материальный предмет, обладающий в обязательном порядке духовными свойствами, и что материальные ценности от духовных отличаются тем, что в материальных ценностях мы по преимуществу обращаем внимание на предмет, игнорируя духовную сферу или считая её второстепенной: дизайн булки хлеба имеет значение, но в первую очередь мы ее съедаем. А что касается духовных ценностей, там все наоборот: материальные свойства имеют значение: тяжелая книга, легкая книга, огромная книга или маленькая, удобная, которую можно положить в карман, но главное в ней то, что в ней напечатано.

Искусство — единственная истина, по выражению Ницше, суть которой заключается в том, что в данном случае признается, что мы говорим ложь, признается, что мы творим реальность, которой нет, признается единственная правильная ложь. Единственная ложь во спасение. Создание реальности, которой нет, — совершенно невероятное явление, явление абсолютно необходимое, вместе с этим не несущее никакого морального содержания, как бы ни хотелось многим противоположного. Несущее в себе огромный дар фантазии, воображения. Искусство в этом смысле, конечно, должно быть доступно всем и каждому. Так оно на самом деле и есть, поскольку существует искусство высокое, среднее и низкое, существуют всякие упрощения, разжевывания. Для людей, которым сложно читать тяжелый текст, существует тривиальная литература, для людей, которым трудно смотреть хорошее кино, существуют сериалы. Это огромный, великолепный, абсолютно замечательный дар. Сегодня он доступен фактически каждому, хотя бы как потребителю.

Авторитеты связаны с приоритетами. Эта тема для меня связана с тем, о чем говорил Джамбаттиста Вико, который выделял и то, и другое: авторитет и приоритет. Авторитет — это определенного рода власть. Если приоритеты — это власть преимущественно вследствие того, что ты первым куда-то пришел, то есть ты был здесь первым — раньше родился, первым встал в очередь, первым заметил, открыл и так далее, то авторитеты — это власть, которая получается каким-то другим образом — за счет силы, способностей, воображения. Поэтому авторитет — это власть, которую получают не первые, а власть, которую человек получает за счет того, что в нем воспитано или что с ним связано. Авторитет, вместе с тем, конечно, исключает власть, которая базируется на открытом насилии, а следовательно, это власть признаваемая, серьёзная. Чем более признаваемая, чем дальше власть от насилия, тем люди серьезнее.

Авторитет — власть, основанная на способностях, власть, которую может обрести человек, который пришел вторым, но, обладая внутренней силой, способен перевернуть это соотношение, доказать, что он превосходит того, кто был первым.

Соотношение авторитета и приоритета где-то в основе наших стремлений жизни: мы стремимся к власти, потому что власть позволяет нам делать то, что мы хотим. Приобретение авторитета — единственная возможность, потому что мы приходим в мир и обнаруживаем, что там уже есть наши родители, есть уже наши учителя, наставники, они уже все сказали, все сделали, прожили свои жизни, испытали абсолютно все, что могли, при этом они обладают абсолютным авторитетом по сравнению с нами. Перед каждым из нас стоит задача завоевания авторитета. Мы стремимся его завоевать. Некоторым это удается, некоторым нет.

О самом важном. В таких высказываниях всегда присутствует известная случайность. Мы уже о чем-то говорили, я сейчас вот говорил о воображении. Вот меня тянет сказать, что воображение важнее всего. Но это случайное высказывание, обусловленное всей предшествующей беседой. В других случаях, если б мы говорили о другом, я мог бы сказать другое. Если вспомнить начало беседы, я б мог сказать, что первые пять лет жизни — это самое важное. Тем более что мы о них практически ничего не помним. Фрейд уверяет, что все: основа характера, поведения, основа проблем и способности — все это закладывается в эти самые первые пять лет.

Но меня часто можно поймать на ситуации, когда я готов сказать, что воображение важнее всего, это не совсем случайная фраза. На протяжении всей моей жизни в этой стране воображение находится в страшном упадке. О способности фантазировать никто не говорит. Никто не оценивает деятелей, экономических, политических руководителей с этой точки зрения. Они поэтому, пользуясь этим обстоятельством, занимаются тем, что повторяют западных людей, которые жили достаточно давно. Это происходит буквально во всем. Очень редко встречается такая способность фантазировать, только разве что в искусстве. И то существуют претензии к тому, что подается под ярлыком искусства — не всегда присутствует способность к фантазированию. Искусство необходимо всякое, в том числе и для людей, которым надо все разжевывать. Но в таком искусстве нашем способность фантазировать встречается очень редко. Есть претензии к нашим сериалам, нашей эстраде, потому что в сравнении с западными сериалами делают совершенно откровенное мыло. Они проявляют профессионализм и в большей степени выдумывают, а наши почему-то считают, что они могут ничего не выдумывать, не фантазировать.

Поэтому мне кажется, что нехватка способности воображения обнаруживается в окружающей реальности буквально с того момента, когда я начал себя сознавать.

Конечно, способность фантазировать в целом в мире не умерла. Мы слышим и узнаем о западных людях, которые что-то время от времени делают, высказывают что-то время от времени совершенно новое и неожиданное. Вероятно, она (способность фантазировать) специфически проявляется в сфере полузакрытой, полувоенной науки в нашей стране, но мы об этом мало что знаем, вряд ли что можем сказать вот так. Поэтому сказать, что воображение — главное, наверно, можно. В конце концов, Вико считал, что это и есть та самая сила, которая ответственна за человеческий прогресс. Пока она не иссякла, люди идут вперед. Когда она иссякает, начинается хаос, конец цивилизации.

Прочитано 1231 раз
Другие материалы в этой категории: Закс Л.А »

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены